Титульная страница сайта Семена Фурмана
 
СЕМЁН ФУРМАН
 
ДЕДУШКА У МЕНЯ БЫЛ РЫЖИМ
(Часть воспоминаний из будущей книги)
 
Дедушка у меня был рыжим. Седеть начал с головы. Потом - грудь, спина, руки. А вот яйца так рыжими и остались. До седых не дожил...

После третьего инсульта дедушка вместо уборной стал ходить в комнату к соседке. Встанет в угол и писает. Соседка кричит, а он ей в ответ: "Уйди, сволочь!!"

Один глаз у дедушки был стеклянный, часто он вставлял его внутренней стороной наружу. Соседи тогда ужасно его пугались в коридоре. А иногда он пытался вставить стеклянный глаз на место настоящего, и для этого сосредоточенно выковыривал свой единственный глаз. Потом у него раз и навсегда отобрали стеклянный глаз и потеряли его. Всё равно он был совершенно не похож на настоящий, другого цвета и размера.

До войны дедушка работал часовщиком. Оставшись без глаза, после войны стал зам.директора обувного магазина. Но пил, как простой сапожник. Когда он возвращался  с работы, бабушка с неповторимой интонацией ему заявляла: "Борис! Ты выпимши! Дыхни!" Дед дышал в себя. Изо рта сыпались мятные конфеты. "Борис! Почему ты сосешь конфеты?" "Курить бросаю", - говорил дед, который никогда не курил.

Как-то в Новый год, дед пришел и сказал: "Была ревизия". После чего упал на ёлку. Ёлка упала на него. Он лежал под ней - как Дед Мороз.

У дедушки была болезнь Паркинсона. Ему все время казалось, что он падает вперед и, чтобы не упасть, приходилось бежать. Остановиться сам он не может, поэтому бежит, пока в дерево не впилится. Потом обнимет дерево и стоит. Так он и бегал от дерева до дерева, как обосранный олень.

Бабушка кормила меня без остановок. Все время что-то пыталась запихнуть мне в рот прямо руками. То хитростью, то обманом заставляла беспрерывно что-нибудь съедать. Когда я ел суп, она, сидя на другом конце стола и, отщипывая мясо руками, отвлекала  меня и бросала мне в суп куски мяса, так что брызги летели во все стороны. Я ел - а тарелка все не кончалась. Я шел в школу, а она выбегала за мной на лестницу с тарелкой и ложкой и орала: "Ты же растешь!"

Чем бабушка кормила дедушку - для меня всегда было загадкой. То, что у него лежало в тарелке, ничем не отличалось от помойного ведра. Когда доев свою бурду ("чтобы не выбрасывать!"), дедушка спрашивал у бабушки, а что, мол, на третье, та любила ответить: "Мордой об стол". Но зато я ни разу не видел, чтобы она сама что-нибудь когда-нибудь ела.

Когда по телевизору показывали фильмы про Ленина, бабушка плакала и все время повторяла: "Какая умница!" Как только на экране появлялась хоть какая-нибудь женщина, бабушка тут же заявляла: "Она шпионка!"

Бабушка смотрела телевизор не совсем обычно. Она подпирала голову рукой и засыпала в ту же секунду. После чего лицо сползало с руки, стукалось об стол, бабушка просыпалась и тут же все повторялось сначала. Она была похожа на метроном.

Бабушка умела определять пользовались ли соседи нашим мылом. Для этого она специально укладывала на мыло кусочек нитки.

У моей бабушки был язык ленинградских коммунальных квартир. Она говорила: квартера, байня, калидор, каклета, пинжак, транвай, натощах, страм, возвраст, яблок (яблоко), взойти (войти), крыкнуть (крикнуть), наздагнать (догнать), на хорошем чету и т.д. Любила петь, но знала только одну строчку из одной песни. Ее и пела: "А на сэрцэ такааая нэмааая тоска!.."

Пережив тридцать седьмой год, бабушка старалась говорить аккуратно, смягчать острые, на ее взгляд, выражения. Например, она говорила мне: "Сенечка, не оставляй велосипед на лестнице - могут УБРАТЬ".

Соседку по квартире, в комнате которой любил мочиться дедушка, звали Сухоручкина. Она была верующая. Показывала мне фотографии Бога. У нее висели иконы. Когда ей почему-то дали орден Ленина, она библию повесила в уборной для общего пользования.

У нас была огромная коммунальная квартира. Я ездил по коридору на велосипеде. Кое-кого помню. Галина Фёрна и Василий Фёрыч (пенсионеры, без детей, "живут для себя", - говорила бабушка), Татьяна Ванна (про нее бабушка говорила, что "маленькая собачка - до старости щенок"), Года Яковлевна (она жила в комнате два с половиной метра при ванной, когда-то это была вторая уборная), медсестра Сухоручкина и ее квартирантка из деревни, которая все бегала голая из ванной и обратно, топая как слон, тряся сиськами и вскрикивая при каждом их взмахе. Во главе квартиры стояла бабушка: она была "Квартуполномоченная" (снимала показания счетчика).

Бабушка всегда неслась к телефону, опережая всех. Один раз я видел (и слышал), как она отвечала кому-то в трубку, что Галины Фёрны нет дома, что Галина Фёрна ушла на Сытный рынок и так далее, одновременно с этим она успевала разговаривать с Галиной Фёрной, стоящей рядом с ней в коридоре. Повесив трубку, бабушка с Галиной Фёрной сыграли немую сцену из комедии Гоголя "Ревизор".

Во время скандалов с соседями у бабушки выпадала вставная челюсть. Она ловила ее на лету ртом, не останавливаясь и не замечая этого. Вправляла ее без рук за два приема и продолжала ругаться.

В трамвае, когда появились кассы самообслуживания, бабушка всегда демонстративно отсчитывала три копейки, но опускала не всё, а попридерживала в руке одну-две копейки. Причем, выражение лица ее в этот момент было честнее обычного.

Бабушка мне рассказывала, что мой дядя как-то на даче провалился в уборную. Это само по себе не очень интересно, так как в каждой семье хранится такая легенда, но бабушка сказала, что он чуть не утонул. Когда его вытаскивали, торчала только одна голова. А вот это уже кое-что!

Мой дядя был директором обувной мастерской на Кировском проспекте. Придумал свой метод. "На доверии". Без квитанций. Назвал его: "Метод Волкона". На самом методе останавливаться не буду, хочу позже посвятить этому трехтомник. В мастерской "У ДЯДИ" ряботали одни глухонемые. Я видел, как они приходили к нему в кабинет, жестами пытаясь выяснить - почему зарплату получили раз в десять меньше, чем мечталось. Дядя научился с ними разговаривать по-своему: дико орал одним матом, зачем-то махая при этом руками. После этого глухонемые успокаивались. А когда к дяде иногда ухитрялись прорваться неглухонемые клиенты, он по привычке "разговарил" с ними так же. "Лева работает с живой копейкой" - говорила о нем бабушка.

Когда кто-нибудь из родственников приносил торт, то торт обсуждался весь вечер. Больше всего о нем говорили те, кто его принес. Постоянно слышалось: "Тает во рту". "Какой свежий". "Только привезли". "Была большая очередь, но мы стояли". "Это очень хороший магазин". "Сегодня, наверно, у них был завоз". "Там с продавщицей нужно иметь отношения". "Везде нужен блат". "Продавщица не хотела давать, но мы сказали, что нам в больницу". "Мы знали, что вы к чаю любите сладкое". "Сенечке - кусочек с розочкой". "Иногда можно себе позволить". "У меня диабет, но я ем все". И так часа три. Дедушка обычно молчал, но в конце всегда произносил свою коронную фразу: "Нет! Все-таки умеют у нас делать! Но не хотят!"

У нас был родственник, который кончил три института и четыре техникума, но работать после этого уже не мог, от старости и болезней. Правда, он постоянно искал работу, везде спрашивая: "Вам СЕКРЕТУТКА не нужна?" На вопрос, можно ли на нее посмотреть, он, потупившись, отвечал: "Это я". И застенчиво улыбался. Его никуда не брали, и он перепечатывал дома чужие диссертации. Все родственники, всю жизнь называли его МИШКА-МАШИНИСТКА.

Когда я был маленький, к одним нашим родственникам пришла в гости тетя Циля. Там ее и парализовало. Врачи сказали, что трогать ее нельзя. Тетя Циля лежала у наших родственников месяцев пять-шесть, у них и умерла. Родственники сказали, что если бы она прожила хотя бы еще неделю, то они умерли бы все вместе.

Когда я был в пионерском лагере, у нас один мальчик писался по ночам. Пользуясь этим, многие пионеры нашего отряда писали ему в кровать днем.

Когда мне было лет восемь, меня послали за газетой и дали двадцать копеек (старыми деньгами). А было это на даче. По другой стороне улицы двигалась группа местных деревенских хулиганов. Больше всего я боялся, чтоб не отобрали деньги. Я зажал их в кулаке и, на всякий случай, двинулся в обратном направлении. Хулиганы тоже сразу повернули, перешли улицу и стали молча идти рядом со мной. Это было страшнее всего. Наконец, самый маленький сказал мне: "Зачем ты нас тогда бил? Помнишь?" "Когда?" - зачем-то спросил я. "Когда мы все шли", - строго произнес самый большой.

В школе у нас был помощник учителя по труду: столяр по фамилии Липа. Мы бегали за ним и дразнили: "Липа, Липа, у тебя большая пипа". А он гонялся за нами с огромной доской. Догнал бы - убил бы. Дурак. Мы же не кричали, что маленькая. А может у него была ОЧЕНЬ большая?

Учитель по ботанике был Кузьма Абрамович. Сибиряк. Как-то мы ему вставили гвоздь в стул. Я сам не вставлял, но и не препятствовал. Это делали третьегодники. Дело было в Каунасе. Он пришел. Сел. И ни один мускул не дрогнул на его лице. Вот что значит: сильный педагог! А в Ленинграде учительницу по биологии звали Жаба Никитична. Она вообще никогда не вставала со стула. Это значит: опытный педагог.

На уроке физкультуры мы прыгали через козла. Первым прыгнул Прокофьев, по кличке Копчик. И сразу сломал руку. Вызвали "Скорую". Копчика вынесли и увезли. Учитель снова всех построил и скомандовал: "Следующий!"

Один раз мы перед уроком физики договорились всем классом: скажем, что все не сделали домашнее задание, потому что нас водили на экскурсию. Сказать должен был Егоров. Начался урок. Егоров встал, сказал: так, мол, и так, все не сделали. Учитель сказал: "Садись, Егоров, единица. Кто еще не сделал?" Гробовое молчание. "Ну, вот видишь, Егоров. А ты говорил, все. Нехорошо врать, Егоров".

Моя мама в Каунасе покупала где-то шоколад в виде огромных бесформенных кусков. Его приходилось рубить топором. У шоколада было название: его называли "шоколад ворованный". После рубки раздавались осколки и мама тщательно прятала основной кусок. Для этого все должны были выйти из комнаты и не подсматривать. Один раз кусок исчез... Я снял с себя подозрения, сказав "честное ленинское" (это было святое), а вот отчим не выдержал побоев и сознался. После этого мама нашла шоколад, который сама же перепрятала, а потом забыла. Отчим, к этому времени уже выгнанный из дому с чемоданом и будильником в восемнадцатый раз, был возвращен.

Когда-то из Тбилиси приезжала моя тетя по папиной линии, которая какое-то время, когда-то, была замужем за армянином. Она говорила: "Все знают, что раз мы грузины - мы даем взятки. И нам приходится давать".

Мой папа знал жизнь. Он был практик. Кое-какой опыт он передавал мне. Например: как правильно сморкаться на ветру без носового платка, чтобы соплю не занесло на щеку, чтобы она не осталась на руке и чтобы не лопнула барабанная перепонка. И многое другое, что мне потом очень пригодилось в жизни.

Мой папа любил шутки основательные, проверенные временем. "Мы не из красивых, сын, - говорил он, положа мне руку на плечо, - мы симпатичные". К моим шуткам папа относился строго: "Ты, сына, шути с подветренной стороны". Домашнюю крысу, которая у меня жила, он назвал: ХОМИЧЕСКИЙ МЯК.

Свою вторую жену мой папа называл "ДОРОГОЕ".

Как-то я играл с приятелем в шахматы. Папа сидел рядом. И решил подсказать мне, чем ходить. Очень громко сказав: "Поправляю", папа потрогал ладью, после чего сильно наступил мне на ногу.

Лет в шестьдесят папа вдруг возненавидел запахи, объявив, что ненавидел их всегда. И начал с ними беспощадную войну. Всё в доме, что имело запах, было уничтожено. Жене было запрещено пользоваться духами, помадой, пудрой, кремом и т.п. Все, что вносилось в дом, папа тщательно обнюхивал. Похож он был в такие минуты на таможенника с границы черты оседлости, учуявшего наркотик. На рижском мыловаренном заводе папа договорился, чтобы ему делали специальное мыло: без запаха.

Папа коллекционировал монеты, а отчим - спичечные этикетки. Один был нумизмат, второй - филуменист. Папа постоянно просил меня повторить, что собирает "этот" и как "это" называется. После чего всегда дико хохотал, заставлял мыть руки и вел показывать монеты.

Звонил я как-то папе в Ригу. И так получилось, что я его слышу, а он меня нет. "Здравствуй, папа!" - кричу я. "Алё", - говорит папа. "Папа, папа, это я, Сеня" - кричу я. "Алё", - ледяным голосом говорит папа и дует в трубку. Я понял, что он ничего не слышит. Зато услышал я. Немного помолчав, папа мерзко засмеялся, потом так же мерзко произнес: "Какая трусость!" И повесил трубку. Вот такой у меня папа.

Какое-то время папа гостил у меня в Ленинграде. И неожиданно чихнул.
- Сына, вызывай "Скорую", - приказал папа.
С трудом я уговорил его вызвать просто участкового врача.
- Скажешь, что мне сорок лет, - велел мне папа, которому было семьдесят.
- Может, скажем пятьдесят? - попросил я, - а то неудобно...
- Не торгуйся, - твердо сказал отец, - такого старого они не будут лечить.
- Что вы у меня признали? - спросил папа у врача.
- Ну... нужно сделать анализы, - уклончиво ответил врач, - больничный нужен?
- Я на пенсии, - сказал папа.
- В сорок лет?!
Я на всякий случай вышел из комнаты...

Дочка моего папы от второго брака, Галочка, уехала навсегда в Америку. Сын моей родственницы тети Жени, по имени Саша, тоже уехал жить в Америку. Папа всячески старался помогать Галочке. Пересылать деньги отсюда в Америку было невозможно. Но был такой способ: папа должен был платить деньги тете Жене здесь, а за это ее сын Саша, который тоже хотел помочь своей маме, но "оттуда", должен был "там" отдавать Галочке доллары. Но даже это считалось страшной "валютной махинацией". Я помню, как тщательно папа составлял письмо в Америку. "Галочка! - писал папа, - передай Саше, что я поцеловал его маму тысячу раз. За это Саша должен поцеловать тебя один к трем".

Не так давно, лет двадцать назад, в дверь позвонил сосед по лестничной клетке. Он был с баночкой и попросил у меня немного мочи. Сказал, что у него плохая и за это его могут послать на пенсию. Я не дал. Сказал, что у самого моча оставляет желать лучшего. Потом я закрыл дверь и посмотрел на него в глазок. Он стоял на площадке с баночкой в руках несчастный-несчастный. Стал звонить во все двери, но мочи ему никто так и не дал.

 
 
 
Дедушку (он слева) по вечерам прямо в одежде закладывали в ванну - отмачивать. Бабушка (она справа) радостно ему говорила: "Борис, ты опять обоклался!" А я -  в центре. Вундеркинд.
 
 
 
1950 год. Дедушка с бабушкой на курорте.  
Бабушка вся в белом, дед, конечно, в черном. Выражение лица бабушки советую укрупнить.
 
 
 
Дядя Лёва, который провалился в уборную.  
Кончил пять классов, но это не помешало ему "работать с живой копейкой".
 
 
 
1957 год. На даче в Дибунах.  
"Мальчик из хорошей семьи". Палка сохранилась до сих пор. Корзинка - тоже. Грибы, наконец, недавно выбросили.
 
 
 
1958 год. В первый класс! 
Ужас от этого события не сотрется из памяти никогда.
 
 
 
Папа в форме. 
Уже лет десять, как в отставке. "Красив, собака!" - говорил он, глядя в зеркало. И еще слегка бил себя по щеке.
 © Авторские права на данное произведение принадлежат Семену Фурману.
Перепечатка и цитирование более 5 строк - только с позволения автора.
Литературный салон Неониллы Самухиной
Титульная страница сайта Семена Фурмана
Ждем отзывов
 
 © web-master Neonilla Samoukhina, 1999
build_links(); ?>